Виржини Депант: ненавидит людей, любит собак

Прозаик, эссеист, и режиссер Виржини Депант пишет обзоры порнографии, феминистской теории и социальную критику целостности панк-рока. Ее тщательно продуманные сюжеты исследуют происхождение, использование и пределы человеческой трансгрессии. Опубликованный почти 30 лет назад, триллер об изнасиловании и мести Baise-Moi (1993) стал сенсацией в её родной Франции, не в последнюю очередь из-за того, что он был написан автором с непосредственным опытом сексуальной работы и сексуального насилия. Самая последняя работа Депант, Vernon Subutex Трилогия (2015–2017) была превращена в телесериал, премьера которого состоялась на французском Canal+ в 2019 году. Романы предлагают яркую панораму разваливающегося европейского общества — лоскутное одеяло из популизма, бедности, самодовольства и террора, рассказанное из перспектива человека не в центре сижета, а рядом с ним.

Интервью: Элен Хегеманн

Virginie Despentes

В 2017 году политический автор Бини Адамчак опубликовал Beziehungsweise Revolution: 1917, 1968 und kommende. «Относительная революция: 1917, 1968» и «Предстоящие» — названия конечно теряют что-то перевода с немецкого. Адамчак описывает русскую революцию 1917 года как революцию государства, а революцию 1968 года как революцию личности. Книга утверждает, что грядущая революция должна и будет революцией отношений: революцией солидарности. Этот антикапиталистический тезис, по-видимому, находится в абсолютном противоречии с различными современными явлениями: изоляционистской политикой, селфи в Instagram, ошеломляющим успехом литературы по самопомощи, которая больше не приглашает читателя к каким-либо конкретным действиям, а только любить себя больше, чем что-нибудь или кто-нибудь еще. Эта культура не имеет ничего общего с отношениями, и не имеет ничего общего с солидарностью. Но прочитайте роман Виржини Депант, и тезис Адамчака начнет обретать смысл. Как только Вы поднимете её работу, Вы получаете представление о том, на что может быть способна беспрецедентная новая форма солидарных, нарушающих границы людей в 21 веке. Недавняя трилогия Депант названа в честь её главного героя, Вернона Субутекса. Первые 100 страниц Вернон Субутекс вы читайте историю о неумолимом упадке западноевропейского среднего класса: Вернон Субутекс — торговец звукозаписями в Париже, предприниматель, который сначала теряет свой бизнес, затем свою квартиру. И поскольку это происходит в «наше время», когда социальные отношения становятся все более отчужденными, практические последствия этих потерь состоят в том, что Вернон не может оказаться нигде, кроме как в грязи. Это может звучать как хорошо сбалансированный социальный анализ, но критическое восприятие работы Депант часто упускает из виду ее наиболее отличительную черту: то, что она выходит далеко за рамки современного социального комментария. Депант не делает репортаж. У неё невероятная наблюдательность, но на эти книги поставлено больше. Они содержат огромное разнообразие персонажей, которые представляют все мыслимые предпосылки и слои общества, каждый менталитет или образ мышления. Ее работа не пытается распаковать эти различия и не пытается найти сходства. Персонажи Депант — это сосуды для человечества, сосуды, наполненные нашим собственным опытом и эмоциями. Журналисты любят спрашивать, в каком персонаже больше всего авторов, но Депант во всех её персонажах. Вот почему мы можем найти в них и самих себя: сделать персонажей такими разными — единственный способ воздать должное противоречиям в одном человеке. Каждый в этих романах переживает что-то экстремальное. Через них мы понимаем, что каждый из нас является мусульманином-фундаменталистом, бездомным, музыкальным критиком с избыточным весом, злонамеренным продюсером фильма или начинающим нацистом — по крайней мере, потенциально. Депант общается не через сходство, а через различия — на самом деле это различие, оппозиция, которая делает общение возможным. Она уделяет возрождению политики права и идентичности равное внимание. Она даже пересекает их. У Депант диалог начинается с разногласий. В результате её работа не просто реалистична; это реально. Было бы целесообразно спросить кого-то с такой же аналитической проницательностью, как у Депант, о её оценке недавних вспышек насилия в Париже, и движения «Жёлтых жилетов», о том, как она видит Европу через десять лет, о её отношении к искусственному интеллекту. К счастью, это уже сделано - и ответы Депант всегда превосходят других наблюдателей по качеству. Я позволю Вам погуглить эту тему самостоятельно. Я собираюсь спросить её о её собаке. Собака Вирджини Депант интересует меня больше, чем Третья мировая война. Не спрашивайте меня почему — я даже не знаю себя. Эту собаку зовут Филомена. Она играет с миниатюрным плюшевым розовым гетто-бластером. На игрушке есть череп и своеобразная ручка. Когда у собаки есть это в её рту, это похоже, что она бродит по гостиной с сумкой "этого".

Ты никогда никого не убивала. Почему?

Я не знаю.

Ваша собака интересуется другими собаками?

Немного.

Нет?

Нет. Просто игрушки, игрушки, игрушки. Если вы отвезете её в парк, она захочет, чтобы вы бросили мяч. Вот и всё.

Материальная девушка.

Да. Она Рианна. Она абсолютно Рианна.

Ты ешь мясо?

Да. Иногда. Вы?

Да. Можно вопрос?

Да.

Почему эта станция метро называется «Сталинград»?

Я понятия не имею. Давайте погуглим.

Странно, нет?

Да, странно.

Я села на автобус № 26 в Бют-Шомон, парк в 19-м округе Парижа, который появляется в Vernon Subutex. Я миновала станцию ​​метро Сталинград, названную в честь крупной победы Красной Армии, которая ускорила окончание Второй мировой войны. Как немец, я нахожу это раздражающим. Французский народ ассоциирует Сталинград с победой коммунизма над фашизмом, независимым от сталинской диктатуры; в Германии термин «Сталинград» означает смерть, смерть, смерть.

Почему вы написали мне, что 26 – лучшая автобусная линия в городе?

Потому что 26 — хорошая линия. Откуда ты?

Гар дю Нор.

Хорошо. Но идти с другого направления лучше. Это невероятно. Я скажу это снова: лучшая линия в городе.

Волшебная линия.

Точно.

Я думаю, что в Берлине тоже есть волшебная линия. М29.

Берлин кажется сложным.

Что ты делала в Берлине?

Ничего Мы много гуляли. В первую ночь я пошла на вечеринку. И все говорили со мной о Второй мировой войне.

О чем?

Вторая Мировая Война. Нацисты.

Первое, о чем немцы говорили с вами, была Вторая мировая война?

Да. Вторая Мировая Война. Нацисты. А потом они говорили о коммунизме, о стене. Много циничных анекдотов про евреев, которые никогда не возвращались. Анекдоты про свою брутальную историю. Возможно, потому что они постоянно имеют дело со своей исторической травмой. Во Франции мы в основном скрываем все, что не было круто. Немцы так не делают. Конечно, нет. Может быть, поэтому я и почувствовала некоторую резкость в Берлине. Мы много гуляли. Мы шли к, я не знаю где. И водители Uber были только грустными, грустными, грустными. По сравнению с немецкими водителями Uber, водители Uber в Париже кажутся чрезмерно восторженными. Я не знаю. У меня прекрасные воспоминания о Берлине в 1980-х. Я провела там только одну неделю, но это было волшебно. На этот раз казалось, что город не простил себя. Вы видите это, вы чувствуете это, и вы думаете: «Ух ты». Он не простил себя.

Я так не думаю. Я думаю, что он просто не прощает людей, которые там живут за то, какой город сейчас. Берлин всё сделал не так. Все было возможно в 1990-х годах. Берлин был пустошью, новым и старым одновременно. Это могло бы стать окончательной утопией. Представьте себя подростком в 90-х годах в Берлине. Вам 14 или 15, Вы начинаете выходить из дома, начинаете влюбляться и начинаете завоевывать город, в котором родились. И вдруг стена рушится, и город становится больше. Я представляю это как один из величайших опытов, которые Вы могли бы получить, будучи подростком. И они могли бы построить что-то из этого опыта. Но случилось то, что Берлин стал дешевой подделкой на 30 других городов. У Берлина был потенциал стать городом отличного от любого другого. Теперь эта возможность полностью исчезла. Ну, не совсем. Но почти.

032c_despentes-c-copy-578×840 (1)
032c_despentes_vernon-1-ex-copy-604×840
032c_despentes-copy-573×840

Над диваном Депант висят фотографии А3 китайских глав государств, на которых художник из Барселоны набросал фрагменты истории расставания. Депант с трудом вспоминает лица. Она ест шоколад, разбивая его на кусочки одинакового размера. Она свободно говорит по-испански. Она не любит английский больше, чем я. Описание её лица звучит по-другому на английском, чем на немецком, поэтому я не собираюсь этого делать: она просто крута. Когда она о чем-то думает, иногда можно сказать, как она выглядела в детстве. Она получает сообщение на свой мобильный телефон. Я думаю, что это гонорар, который она получила.

Ебена мать. Больше денег. Я прославляю каждый день.

Вам это нравится?

Я начинаю сомневаться. Я люблю это. И теперь я начинаю думать — я не знаю. Это круто, но странно.

Могу ли я спросить вас что-то еще?

Да.

Каково Ваше представление о враге? Ваш враг-образ? Потому что, когда я читаю Вашу работу, кажется, что у Вас его нет — как будто Вы не способны видеть в ком-то врага. Вы слишком заняты попытками понять людей. Или найти себя в них. Но у Вас должны быть враги; Вы не хиппи И я хочу точное описание.

Я ненавижу многих людей — большинство из них я считаю врагами. На самом деле любой человек, который мечтает и борется за политическую систему, где он или она могли бы посадить меня в тюрьму или запереть или убить, потому что я бывшая шлюха, или феминистка, и т. д. Любой человек, который политически заинтересован в восстановлении религиозных законов или авторитарной системы. Мне не нужно выбирать их как врагов. Они выбрали меня как особенно хорошую цель десятилетия назад: я представляю много вещей, которые они ненавидят или боятся. Любой, кто хочет, чтобы он мог застрелить меня в славу своей морали, является врагом. Что не означает, что я, как писатель, не заинтересована в понимании того, как всё это работает в их головах. Мысли насильника, террориста, антисемита, гомофоба, расиста — это интересный материал для художественной литературы. Например, Я очарована тем фактом, что окружающие меня богатые люди чувствуют себя так комфортно с крайне правыми тенденциями. Я пытаюсь понять, как это работает.

Кажется, ты понимаешь. Это безумие. Вам иногда кажется, что мир недостаточно чувствителен, чтобы понять противоречия в Вашей работе? Что большинство людей на самом деле не пытаются понять это, а просто классифицируют или вешают ярлык? И если это так, то они нечувствительны или просто ленивы?

Я чувствую, что некоторые люди действительно чувствительны к моей работе — я менее чувствительна к своей собственной работе, чем многие люди. Я искренне верю, что, как только она будет опубликована, ваша работа закончится и начнется работа читателей. Читатели — те, кто действительно делает работу. Их способность восприятия делает её стоящей или нет. И я не могу сказать, что читатели не сделали хорошую работу над моими книгами.

Вы ленивая?

Я слишком ленива. Мое любимое занятие — ничего не делать. Я могла бы сказать, что это мое самое уникальное и ценное качество. Я не шучу. Тот факт, что я могу абсолютно ничего не делать и чувствовать себя хорошо, может быть единственным подрывным аспектом моей личности. Я ненавижу работу. Я ненавижу работу больше, чем люблю деньги. Я бы сказала, что это спасло меня от многих темных соблазнов.

Я тоже ленивая. Вы действительно верите, что через 2000 лет может быть глубокая религия, основанная на рок-музыке?

Я надеюсь, что человечество не будет существовать через 2000 лет. Я не чувствую, что мы хороший вид. Любой тип рыбы более интересен, чем мы, любое летающее животное обладает большей грацией и полезностью, чем мы, — мы чушь.

Итак, я хотела рассказать Вам о моем друге. Он как бы Вернон. Ну, немного старше, чем Вернон. Ему 70 лет, очень талантливый музыкант — виолончель — но он так и не смог вписаться в оркестр или вообще следовать правилам. Он просто не мог; он не вписывался. Никаких проблем с наркотиками. Приличный парень. Но у него нет денег вообще. Если он хочет купить вашу книгу за десять евро, он знает, что ему придется есть меньше в течение трех дней. Я дала ему трилогию, и он сказал, что это лучшее, что он когда-либо читал за всю свою жизнь. Конкретно монолог Алекса Блича на аудиозаписи. Какой же МакГаффин в этой истории, верно? Я имею в виду, что все хотят эти аудиокассеты, не зная, что на них. Это какой-то центр истории. Поэтому мне действительно интересно, как Вы это написали, каков был Ваш процесс. Если Вы, возможно, даже написали это до того, как начали трилогию.

Честно говоря, я написала всю книгу по частям, за исключением окончательной хронологии — так что этот текст был написан бог знает когда. Но я знала, что я хотела попытаться выразить, и это было действительно личное. У меня было очень сильное убеждение в жизни, в которой я жила, когда была молодой — я действительно чувствовала, что попала в панк-рок, как другие люди могут войти в религию. Это значило все для меня, для нас — и потребовалось много времени, чтобы отказаться от этого уникального ощущения. Многие люди, с которыми я встречаюсь сегодня, спонтанно убеждены, что мой жизненный опыт был трудным, потому что я не училась и не думала, что принадлежу к элите. Но мне очень повезло, что у меня была молодость.

Скорсезе или Коппола?

Скорсезе. Без колебаний. Я люблю кино Копполы, но оно не оказало на меня такого влияния как Скорсезе — как режиссера и как личности.

Я абсолютно согласна. Мадонна или Патти Смит?

Мадонна, очевидно. Она все еще босс.

Бейонсе или Обама?

Оба, определенно. Но насколько хорош был клип Бейонсе в Лувре?

Я бы сказала, Бейонсе. Энди Уорхол или Стив Джобс?

Проходят.

Энди Уорхол. Десять лет спустя: Китай или США?

Объединенное королевство. Моя любимая страна

1920-е или 1960-е?

1970-й года.

Война или тюрьма?

Тюрьма. Это единственное учреждение, в котором я чувствую себя счастливее быть женщиной, чем если бы родилась мужчиной.

Я бы сказала, что война — до тех пор, пока это не означало, что все остальные, кто не сказал бы «война», должны были пережить войну из-за меня. Бальзак или Селин?

Бальзак. Мне нравится юмор Селин, но я не большой поклонник его работ.

Вы бы предпочли умереть или жить как здоровое животное? И что это был бы за зверь?

Я хотела бы быть животным. Любым.

Вы боитесь людей, которые беднее вас?

Я боюсь страданий. Во Франции мы решили не обращаться с какими-либо беженцами, поэтому они годами живут на улицах в нищете. Я не понимаю, что может помешать им убить всех нас завтра. И они будут абсолютно правы. Так что да, мне страшно, потому что я чувствую, что они должны напасть на меня как на белого человека, который позволил быть тому, что происходит сейчас. Когда ты чувствуешь вину, ты напуган. Или ты тупой. Следующий вопрос — это вариант анкеты, разработанной Максом Фришем. Это немного сложно.

Как вы думаете, что наиболее важно для дружбы между двумя людьми? Вы должны выбрать один:

 

а) любить лицо другого
б) доверять человеку сохранять свои секреты
в) иметь схожие политические взгляды
г) быть в состоянии поставить другого в состояние надежды,
просто позвонив или написав или находясь там
д) снисходительность
е) мужество драться –
без преднамеренного причинения вреда другому
g) позволяя другому иметь секреты
h) подобная способность быть эйфоричной
i) делиться воспоминаниями, которые были бы бесполезны,
если бы их не разделяли
j) благодарность

Я полагаю, D. Но я бы добавила:
k) Кто-то, с кем вы можете смеяться

Какая самая большая приемлемая разница в возрасте в дружбе?

Сейчас я изучаю, каково это – приближаться к 50-летию, поэтому я узнаю, каково это, встретить друзей, которые достаточно молоды, чтобы быть вашими детьми. Разница в возрасте не кажется такой сложной, как разница в классе или расе.

032c_despentesnb-©-jf-paga-copy

Вы верите в биологию?

Я верю в лекарства. Так что я верю в биологию, да.

Последний вопрос о провокации: Вы когда-нибудь сознательно пытались быть провокационной? Я прошу Вас об этом, потому что я считаю, что описание чьей-либо работы как «провокационной» часто является формой недействительности. Если люди что-то кричат, а вы нейтрализуете их как провокационных нарушителей спокойствия, вам на самом деле не нужно слушать то, о чем они кричат, или, по крайней мере, вам не нужно пытаться это понять. Я чувствую, что многое из того, что я пыталась сказать публично, было нейтрализовано таким образом. Поэтому я притворилась, что провокация никогда не была моей целью. Но это, вероятно, было только в определенный момент. Я просто никогда не знала, что я пытаюсь спровоцировать.

Когда вы описываете чью-то работу как провокационную, это означает, что вы убеждены, что этот человек нацелился на вас, когда они что-то писали. Что нет ни текста, ни фильма, ни музыки, созданной, которая не направлена ​​на вас. Описание чего-либо как провокационного – это вообще буржуазное предположение. Потому что буржуазия – по крайней мере в западном мире – убеждена, что это универсальный рецептор. Что мир построен вокруг его взглядов, его культуры, его языка. Буржуазии искренне трудно представить культурную среду, которая не обращается к ней напрямую. Так что ответ – нет, я никогда не задумываюсь о чем-то, чтобы быть провокационным Потому что я не считаю прямую буржуазию моими первыми читателями. Если я пишу книгу или режиссирую фильм, Я думаю о людях, которые поймут, откуда я беру вещи – и где я пытаюсь их взять. Я думаю о людях, у которых есть панк-рок, у которых был жизненный опыт вне университета, у которых была опыт работы за деньги, у которых был отказ. То, что я хочу спровоцировать – то, что я сам ищу, когда читаю или слушаю артистов, – это чувство: «Вы не одиноки. Вы не сумасшедший.